И камень может быть напоминанием, он может быть причиной

И каждый, кто покидал свой очаг из-за нужды, на выходе из аула встречал святыню. Путник вставал перед ней, возводил к Творцу руки и будто клал в эти руки всю душу. Душу, наполненную тяжким бременем.

Наверное, он пытался рассказать свою тревогу в мольбе, но слов его не доставало. Оставалось только просить теми речами, которым его когда-то научил дед, сидя на молитвенном коврике. И вот также, как и его предки и предки предков, просил он о сохранении родных, оставленных вверенными ему — Богу — аманат!

О сохрани его в пути, моля об удаче в попутчики — сафар!

Кому ещё он мог доверить самое ценное? И на кого более надёжного он мог положиться в своём странствии в чужбину?

И в месяцы скитаний, у него, безграмотного и бедного, среди людей, шумящих вокруг непривычным говором, со страхом щемило сердце в груди: «А что же там, в родном ауле, со старой матерью? С детьми? Живы ли? Здоровы? А вдруг болезнь? Вдруг голод?!» Иной раз он узнавал о потере, спустя многие дни, а то и месяцы…

Но колесница времени мчится вперёд, не жалея ни прошлого, ни будущего. Колесо повернулось раз и другой — теперь у агульца в ночи сакля сияет огнями. Путь его длинный, не требует недели и даже дня, а его тревога длится ровно столько, сколько гудков он слышит у уха, пока кто-то на том конце не скажет «да». Современный агулец надменен, считая предков и предков предков своих наивно молящимися камням.

Насколько глупыми они кажутся ему? Насколько наивными?

В лёгкости своего бытия, заработанного трудом живших ранее, и суждения даются легко, когда нет усердия в мысли, над которой необходимо потрудиться, чтобы понять истину.

Напоминанием, а не камнями, явилась святыня для горца: о том, что, покидая дом, сначала за чертой аула он должен помолиться Богу, чтобы хранил семью, помянуть родных, что лежат в толще земли. А затем, ступая за родные земли в чужбину, помолиться о сохранении Агула для агульца.

Но не только за будущее должен молиться горец: ему следует помнить о прошлом и быть благодарным за настоящее. Поэтому молитва его ринется к Богу о помиловании тех, кто в жестоких боях лег за землю в скалистом и неприступном Магу-дере, сражаясь отчаянно и с Надиром, и с монголами. Лишь, отдав честь предкам, доверив родных и землю Творцу, попросив  благословения на предстоящий путь у Него, горец покидал агульское ущелье и ступал на низменность лезгин. И ни разу он не забывал возложить садаку в той мере, что по плечу ему, в маленькое окошко: кусок ли это чёрствого хлеба или сладкого сахара — пусть нуждающийся возьмёт и тоже помолится за его надежды Богу.

И в какие только земли не несли агульца-отходника его ноги: через богатые садами лезгинские поля в жаркий Азербайджан, притягивающий на заработки нефтью и рыболовством. И всегда его тянуло назад — в суровые горы Агула, куда вместе с заработком он приносил диковинные рассказы об увиденном и новые слова. С лезгином он мог говорить на лезгинском, с азербайджанцем — на азербайджанском. Но к Творцу, встав у святыни Магу-дере, воздав молитву на арабском, мольбу обращал на родном — на агульском!

Если время ушло без потерь, наверняка благодарил Творца за его путь и за то, что теперь он вновь ступает пусть на суровую, но родную землю-мать.

Теперь едва ли не каждый второй пренебрегает напоминанием, бросая с надменностью «камни». Не нуждается нынче агулец ни в хлебе, ни в сахаре, и платок лучший из сундука не привяжет к святыне, чтобы нуждающийся взял, ибо нет нуждающегося. Ноша стала легче. Но станет ли святыня забвением? Или время проучит спесивца, повернувши колесо вспять?

Вайс

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *